Порядок и условия использования фотографий

Порядок и условия использования фотографий
Подробнее
Алина Михайловна Тихеева

Я – Тихеева Алина Михайловна (Грачёва),  родилась 3 декабря 1935 года в Ленинграде и всю жизнь прожила здесь, уезжая из родного города не более чем на месяц.
Соответственно всю блокаду, с первого до последнего дня, мы с мамой жили в Ленинграде по адресу: 5 Красноармейская улица, дом 6, квартира 17.

 

Мне было 5 лет, когда началась война. Я только что научилась бегло читать и, пожалуй, это помогло мне выжить. В начале войны меня кормили пшённой кашей, которая не лезла в горло. Потом продукты закончились и главным лакомством стала дуранда (утрамбованные жмыхи для скота), особенно нравилась льняная. При первых бомбёжках мы пару раз спускались в бомбоубежище, но потом перестали. При объявлении тревоги все жильцы нашей квартиры выходили в коридор и вставали якобы у капитальной стены, а я читала вслух. И все умилялись, что такая маленькая, а уже бегло читает газеты. Сначала пропали голуби во дворе, которых было много, потом два наших коммунальных кота  - рыжий Мурзик и бело-чёрный Пыжик. Потом, помню, мама и соседи стали говорить, скольких лежащих на улице людей видели, когда ходили в булочную на углу 5-ой Красноармейской и Международного проспекта (потом он стал Сталинским, а затем Московским). Помочь не могли – боялись сами упасть и не встать. Потом квартира наполовину опустела. Соседи Мышкины уехали в Москву, двое стариков из смежной комнаты умерли ещё до настоящего голода, папин брат Коля погиб на фронте, а его жена тётя Лёля с моим двоюродным братом Борисом (старше меня на пару лет) куда-то уехали. Они объявились после войны и поселились в Горелово, но я не помню, чтобы мы с ними общались, хотя до этого были в хороших отношениях. В квартире остались мы с мамой и семья Ветвеницких: Николай Валерьянович, Юлия Дмитриевна, Женя и Галя.

 

Когда немцы заняли Красное село, дедушка и молоденький, лет 18-и, мамин брат Ваня пешком пришли в Ленинград к маме, а тётя  Паня, мамина сестра, после ночной смены на фабрике не успела этого сделать, осталась «под немцами», была ими вывезена в Прибалтику и работала в каком-то хозяйстве на ферме. Это спасло ей жизнь. После войны она вернулась в Красное село с грудным Женечкой (от хозяина или его сына), но маленький заболел,  и спасти его не удалось.
После прихода к нам дедушки и Вани начался настоящий голод. Немного спасал дедушкин столярный клей (вкуснее студня из него я не знаю). У дедушки были деньги, но продуктов за них никто не давал. Прошёл слух, что горят Бадаевские склады. Когда они сгорели, люди кинулись туда, и на рынке появилась земля, якобы сладкая. Ваня купил, но не помню, чтобы она была сладкой. Дедушка и Ваня устроились на работу на какой-то военный завод, где им выдавали суп (мутная вода с кусочками солёного огурца), который они приносили мне и маме. Сначала умер дедушка. Мама за пайку хлеба успела похоронить его в гробу. Потом пришла очередь Вани. Девушки-дружинницы подобрали его на улице и притащили домой. Помню маму, которая плакала от благодарности и всё совала им пачки чая – всё, что у нас было. После ухода дружинниц  мама стала раздевать Ваню, а он и говорит: «Клавочка, осторожнее – у меня там суп для Аллочки». Я и сейчас не могу вспоминать об этом без слёз – умирал от голода, а суп нёс мне…
Его тело уже просто завернули в простыню и увезли. Похоронили в общей могиле.

 

Когда был издан приказ вывести всех детей, мама побежала на вокзал. Потом я слышала, как она рассказывала соседям свои  впечатления. Вокзал был набит детьми, многие плачут, у малышей на шее табличка с фамилией, именем и отчеством. Суматоха, неразбериха, одним  словом,  ужас! Да к тому же рассказывали о бомбёжках поездов. И мама  сказала, что коль суждено умереть, умрём вместе, но меня одну не отпустит.  Помню,  сказала:  "Спрячу  под  кроватью, но не отдам." Всю страшную  зиму  1942-го   я  провела  в кровати. Мама не разрешала мне вставать, так как было очень холодно (лёд в ведре кололи топором). Она не  работала  (до  войны  была  кассиршей  в аптеке), бегала на рынок, старалась достать что-нибудь съестное. После дедушки остались деньги (он  был  крестьянином,  всю  жизнь  работал и копил), и мама пыталась купить  хлеба.  Но деньги мало кому были нужны, больше меняли на ценные вещи,  которых у нас не было. Помню, однажды мама купила растительного масла,  очень  красивого  на  вид.  Мы тут же налили его на блюдечко и стали  лизать.  А  потом нам было так плохо, что мы чуть не умерли. Я, уже  после войны, долго не могла даже видеть растительное масло. А что меня  спасло,  так  это  книги. Перед войной я научилась хорошо читать (как  говорили  соседи, гладко читала даже газеты) и очень полюбила это занятие.  Мама  ежедневно приносила мне стопки книг с рынка, стараясь, конечно,  покупать детские. И я целый день читала, лёжа, при коптилке. Интересно, что это никак не сказалось на моём зрении, так как до сих пор читаю без очков. Мы остались с мамой вдвоём, тем более, что пришла похоронка на папу. А потом стало совсем плохо: мама почти не вставала и всё спрашивала, что я буду делать, когда она «заснёт». У неё была дистрофия и сильная цинга. Спасла нас весна. Мы еле-еле переползали на другую сторону улицы, где было солнце, и сидели там часами. Оказалось, что у меня  атрофировались  ноги после длительного лежания в кровати. Когда я смогла ходить и мама немножко окрепла, мы пошли на ближайшее кладбище, кажется Митрофаньевское, чтобы нарвать травы для еды. И не нашли ни единой травинки: всё вырвали до нас.

 

В 1943-ом  я попала  в  детский сад. Говорили, что после жуткой зимы 42-го года  собрали  оставшихся  детей нашего района и прикрепили к детскому саду  №45  на Измайловском проспекте. Он спас нас с мамой от смерти. В детском саду кормили  очень неплохо, только сначала казалось, что порции маленькие. Требовалось всё съедать за столом, но я ухитрялась в кармашке передника приносить маме какой-нибудь  маленький  кусочек или обсосанную конфетку. До сих пор не могу без слёз вспоминать, что когда мне не удавалось ничего спрятать, то она всё ждала, надеялась и вечером перед  сном робко спрашивала у меня: «Ты мне ничего не принесла?» Как она ждала этот маленький кусочек, спрятанный в детском кармашке! Мама уже не вставала, и если бы не весна, не мой детский сад, то я бы её потеряла. Летом мы с детским садом выехали на дачу в Кавголово. Большой деревянный дом стоял на горе у самой станции, как сейчас  помню. Я спала на веранде. Пару раз приезжала мама, что-то привозила, как гостинец. Запомнила, что однажды привезла конфеты – 2 небольших шарика драже. И моей соседке её мама  - то же. Конфеты отдали воспитательнице, а она потом, на неделе, дала мне одну, а соседке – три (не в один день, конечно). Помню такую несправедливость до сих пор!


В блокаду, лёжа в кровати, я достаточно выросла, и у меня совсем не оказалось зимней верхней одежды. Помню, что зимой, отводя меня в детский сад, мама натягивала два каких-то лёгких пальто и плащ. При этом ругала меня и плакала от бессилья. В детском саду, готовясь к прогулке, ту же процедуру проделывали молодые воспитательницы, но ни разу не оставили меня без гулянья. Обуви тоже не было, но тут спасали газеты, которыми обёртывались ноги перед  надеванием любых башмаков. Возможно, поэтому я всю жизнь мёрзну и очень ценю тепло.

 

Когда я в 1943-м пошла в 1-ый класс, мама у какой-то портнихи сшила мне зимнее пальто. Как мы с ней радовались! Помню его до сих пор: коричневое, конечно на вырост, с большим коричневым же цигейковым воротником. И было две цигейковые (из овчины) шапки – белая и коричневая, которые завязывались под подбородком. Откуда они взялись, не помню.

 

Ближайшей школой была № 272 на 1-ой Красноармейской улице (бывшая гимназия Хитрово). С этого года было разделение школ на женские и мужские, поэтому в моём классе было около 30 остриженных наголо девочек. И весь год, как только чуть-чуть отрастали волосы, учительница  Дора  Матвеевна давала 30 копеек и отправляла нас в парикмахерскую на той же улице, где мы умоляли оставить нам чёлочку. Но учительница была непреклонна и посылала  обратно. Боялись вшей (тогда я не знала слова «педикулёз»), к которым у меня была большая «слабость».  И ведь что интересно: мы спали с мамой вместе в одной кровати, но у неё не было ни одного насекомого, а у меня – тьма. Я мучилась с этим практически всю школу. Что только не предпринимали мы с мамой: мазали голову керосином, специальной мазью «политань», снимали гниды с каждого волоска, а это болезненное действие. Ничего не помогало! Когда я была уже во втором классе, у нас появилась девочка с косичками Ляля Чернявская. На переменах она ходила в окружении толпы обритых девочек, которые восторженно смотрели на неё. Во время урока (особенно в 1-ом классе) частенько раздавалась тревога, и мы с последнего этажа здания по длинным путаным коридорам бежали в бомбоубежище. Помню, что однажды во время такого перехода маленький осколок снаряда попал в руку мой соседки по парте Вали Ковяшовой.

 

Мы с мамой выжили. Она вторично вышла замуж, и в 1949-ом году появилась моя сестра Ирина, умерла на 92-ом году жизни. Я закончила Военно-механический институт, вышла замуж за прекрасного человека, родила сына и дочь, есть уже две взрослые внучки. Между прочим, являюсь 15-кратной чемпионкой Ленинграда и Санкт-Петербурга по классическим русским шашкам и продолжаю играть, но уже по переписке.

 

Не могу также не сказать о своём свёкре  - Владимире Ивановиче Тихееве (1897-1956), который, будучи врачом, с 1941-го года работал в хирургическом госпитале при Центральном Институте Акушерства и Гинекологии, а затем на протяжении всей блокады в военном госпитале № 1015.

Все, кто работал с Владимиром Ивановичем, равно и как все его пациенты, навсегда сохранили о нём самые тёплые воспоминания.