Cмотреть прямой эфир Сейчас в эфире:
  • 07:24
  • +9°
  • доллар 65,82
  • евро 77,38

Расскажите всем, что случилось

Пожалуйста, указывайте дату, время и место события, излагайте объективные факты. Вы можете приложить к тексту видео, фотографию или документ. Если вы хотите прислать чужое видео или фото — не забудьте указать ссылку на источник. Мы будем признательны, если вы укажете достоверную контактную информацию, чтобы мы могли связаться с вами и уточнить детали.

Приложите файл

Отправляя этот материал, вы соглашаетесь на передачу всех интеллектуальных прав согласно условиям.

«Вот ты какой, ты Пашку Луспекаева расколол»: Иван Краско о Павле Луспекаеве

188
Поделиться:

20 апреля исполняется 90 лет со дня рождения Павла Луспекаева. В БДТ он пришел в 1959 году. Уже после первого спектакля, по воспоминаниям Ивана Краско, руководитель театра Георгий Товстоногов сказал: «С появлением артиста Луспекаева на сцене БДТ новая манера актёрского существования».

Реклама

О коллеге вспоминает народный артист Российской Федерации Иван Краско

Иван Краско,народный артист Российской Федерации, актер БДТ им. Товстоногова:

«Вы знаете, когда Павла Борисовича не стало, мне предложили написать книжку небольшую — киношники издавали — я восторженную свою заметку назвал «Мне повезло». И оказалось, что это очень правильно. Потому что влияние он на меня оказал потрясающее просто.

Но если Георгий Александрович Товстоногов, в труппу которого Паша пришёл по приглашению Кирилла Лаврова. Кирюша сказал: «Георгий Александрович, есть в Киеве артист, который нам пригодился бы». И когда приехал Луспекаев, первая роль его была в «Варварах» — это я ещё был студентом — я был совершенно очарован простотой, такой убедительностью. А, главное, такая мощь мужская. У них там был роман в этой пьесе с Татьяной Дорониной, которая Монахову Надежду играла. И вот когда не надо ничего показывать, а просто их объятия — в зал передавалось такая тяга их друг к другу. Поразительно просто.

Вот теперь меня просят написать об актёрах всё что я знаю, собрать — мемуаристикой я занимаюсь. Я хотел бы назвать книгу «С кем поведёшься». И первое место там будет о Павле Борисовиче.

Когда он пришёл в труппу и после этого спектакля Георгий Александрович сказал так: «С появлением артиста Луспекаева на сцене БДТ новая манера актёрского существования». То есть он не только на меня подействовал, а все увидели, как надо искренне существовать. То, что у тебя есть — то и выдавать, а не какие-то там, как он любил говорить про некоторых артистов, понты, неправда. Красуется там.

Паша ненавидел это. Просто удивительный был человек. И красоты мужской, и человеческой, и доброты. Я был председателем месткома в БДТ и по просьбе директора поехал на телефонный узел, письмо от театра. И там сидел, видимо, начальник этого пункта. Такой, знаете, бывает зашоренный делами. Он сидел хмурый, уставший — «Что у вас там?». Он меня не знает, естественно. Я подаю ему эту бумажку и говорю: «Вы артиста Луспекаева знаете?» — «А что, что случилось?». Я говорю: «Телефон ему» — «У него телефона нет?!» Так нажал кнопку, что мне казалось, что почувствовала эта женщина, которая вбежала в кабинет и говорит: «Да, слушаю вас». Он говорит: «Немедленно!» она взяла этот листок,. ушла — а я сижу, он меня не гонит. Потом вдруг звонит телефон настольный, он снимает трубку: «Поговорите!» — мне. Я: «Аллё!» — «Ой, кто это?». Я говорю: «Ваня Краско». А это Инночка, жена Паши. «Ваня, так, говорит, напугал меня телефон, который полгода у нас стоит на столе безмолвно. Он вдруг...» Я говорю: «Подключили, всё в порядке! Поздравляю!»

На следующий день Паша в коридоре БДТ сграбастал меня, он гораздо мощнее меня, и говорит «Спасибо!». Я говорю: «За что?». Он обязал меня звать Пашей, никаких Павел Борисовичей. На этом месте мы уже «Поднятую целину» репетировали.

Я говорю: «Пашенька, милый, тут моей заслуги нет. Это театр. И это, кстати, твоё имя сработало». Он говорит: «Всё равно, ты не понимаешь. Одни только говорят, а ты пошёл и сделал». И всё, с этих пор он в друзья меня принял. И опекал всегда, везде, во всём. Однажды даже Женю Вестника, своего закадычного друга, — я вошёл в ресторан в Доме актёра, и вдруг: «Ванюшка, иди сюда!» А Женя с некоторой московской фанаберией говорит ему: «Паша, ну что ты там всяким...» Он говорит: «Что?!» — и лапищей его так раз, и тот вместе со стулом повалился. Я перепугался, подбегаю — тот встаёт, а он был очень задиристый человек, и говорит: «Вы извините меня, сэр. Я не знал, что у Паши есть ещё друзья, которых он чтит чуть ли не выше, чем меня».

Пожали руку, рассмеялись. А я испугался, что он разобьётся. Паша искренности такой был, что просто удивительно.

Однажды на радио я, рассказывая про Пашу, сказал, что он никогда бы не смог состоять в партии. Потому что устои партии он бы взорвал изнутри по природе своей честности и открытости. И вдруг звонок — в прямом эфире я был, и дед какой-то говорит: «Иван Иванович, ты ведь тоже коммунист был. Да?» - я говорю «Да». «Я бы с тобой в разведку не пошёл». Я не растерялся, говорю: «Дед, судя по голосу — тебе поздно в разведку. Я бы тоже с тобой не пошёл». Но то, что Паша — причина этого конфликта в эфире, это действительно так.

Он разыгрывать мог на полном серьёзе кого угодно. В том числе и Георгия Александровича. Причём он единственный человек из актёров, который звал не «Георгий Александрович» Товстоногова, а «Гога». «Гога, подожди. Подожди, милый. Дай я скажу».

Ну, например, репетировалась «Поднятая целина» и Кирилл, который Давыдова играл, и Лушку — Таня Доронина, они не знали, как решить сцену в степи. И вдруг Паша говорит: «Гога, дай я покажу!» и он говорит: «Тань, ложись». Она говорит: «Как?» — «Ну, степь, ковыль. Мы же с тобой закрыты, в траве, ложись». И начинает с ней говорить на темы колхозной жизни, как Давыдов должен это делать. А сам её прибирает к себе ближе, ближе. И вдруг Танечка как закричала со смехом: «Паша, я сейчас рожу!» Товстоногов хохочет, Кирилл хохочет. Паша встал, отряхнулся — вот так.

Георгий Александрович говорит: «Кирилл Юрьевич, вы всё поняли?»

Или когда он уже больной пришёл на репетицию «Горя от ума» — вот тут мы все были потрясены. Потому что мы уже знали, что у него с ногами нелады. А он Скалозуба должен был играть. Но не судьба была ему это сделать, но тем не менее он сказал: «Гога, я покажу выход? Только выход Скалозуба на сцену».

И вдруг на огромной сцене БДТ, где оформление было Георгия Александровича — анфилада такая двухэтажная, и вот присел на эту банкетку, ножку откинул по-офицерски, это нас тоже потрясло всех, откуда-то он всё это знает? А главное, когда Виталий Павлович Полицеймако сказал: «Отдушничек отвернем поскорее» — то есть откроем форточку, — вдруг Паша вскакивает, отстраняя Фамусова, открывает форточку и говорит: «Мне совестно, как честный офицер». Тут хохот такой стоял. А я впервые понял значение этой реплики Скалозуба, почему так - «мне совестно, как честный офицер». Потому что старый пожилой человек или я, молодой Скалозуб. У него поразительные были замечания.

Вот он очень любил мне говорить, когда я узнал, что он едет сниматься «Во всю королевскую рать», я говорю: «Роберт Пенн Уоррен». Он говорит: «Опять читал! Ты всё книжки читаешь». Это был его упрёк в мой адрес, что жизни я не знаю — «всё книжки читаешь».

Он, видимо, был одарён таким каким-то природным пониманием мироздания, что ему не обязательно было читать. Но если уж он читал книжку, то она целиком входила в него, заглатывал просто.

И, кстати, говоря, если уж интересно. Но это интимное признание, но я должен его сделать. Потому что совпало. Я сейчас репетирую в пьесе «Костюмер». И старый актёр произносит слова, скажу их после Пашиного урока, потому что полностью совпало. Жизнь моя после этих его слов пошла несколько иначе.

Однажды на Ленинградском телевидении две девушки очень симпатичные привлекли Пашино внимание. Он мне: «Иди сюда, левая — моя, правая — твоя». Я смутился, совсем непривычен был к этим делам. Я говорю «Паша, мне тоже больше левая нравится». Зыркнул на меня: «В порошок сотру!» — он очень грозен был.

Первая моя встреча на сцене БДТ была в «Гибели эскадры», где он играл этого Гайдая, матроса-революционера. А я — белый офицер, ещё без всякого текста. И мы должны были стоять на палубе, а красные моряки нас сбрасывали за борт. Леера, всё, как положено. Нам сказали: вот там-то будете стоять. Я вижу, Паша почему-то на меня смотрит. И так пронзительно смотрит, что я оторваться не могу и начинаю побаиваться, что что-то он задумал. И потом действительно — вдруг надвигается на меня этот мощный мужик, и белки у него красные. Я аж быка вспомнил в деревне, от которого едва убежал, через забор перекатился, а тот копал землю за забором.

И действительно, когда вырубился свет за кулисами, я оказался в крепких тисках, в объятии. Свет зажёгся, это он оказался, Паша — и говорит: «Ну что, перепугался?» и каким-то странным мистическим образом вот эта первая на сцене встреча легла потом на всю жизнь. Поразительно. 

Так вот, про девчонок. Он на следующий день мне говорит: «Ванюшка, что-то я заметил, ты к этому относишься как-то неправильно». — «А что, Павел Борисович?» «А что ты не пошёл-то вчера?» — «Я как-то не умею». «Слушай, ты в этих делах посмелее будь. Ты себя не сдерживай. Актёра в себе не губи».

Я первый-то раз ну так, а оптом стал как-то что-то чувствовать в себе такое… И теперь подтверждение на старости лет — мой сэр Джон произносит такие слова: «Я много раз влюблялся. Я ведь актёр, а нам, актёрам, без любви никак». Ребята, возвращаются какие-то вещи. Также как мне ещё в чём повезло? Мы играли с ним в «Поднятой целине» вместе. А потом на телевидении два огромных спектакля «Жизнь Матвея Кожемякина», где Паша был Матвей Кожемякин, а я его слуга — Шакир, татарин. И в первый раз когда прочитали, я был в другом проекте занят. Но режиссёр мне позвонила и сказала: «Паша вчера спросил меня, а кто Шакира играет? — Я сказала «Иван». — Э, если бы не Матвей Коржемякин, я бы у тебя Шакира выпросил. И показал, как он в дипломном спектакле играл татарина. Ваня, там все аплодировали, все. Ты его попроси».

И я наивно подхожу и говорю: «Паша, ты татарина вроде вчера показал? — покажи мне». И вдруг натыкаюсь на такой взгляд стальной, холодный: «Я тебя за артиста держу, а ты хочешь с показу играть? С глаз моих вон!» Я был потрясён, потому что непонятно, почему не показать-то? А завернулось всё так, что в финале, когда он умирает, я стою в образе Шакира — конечно, жалко, барин-то любимый, — и я говорю «Ай-яй-яй, хороший шайтан. Не надо, зачем умирал? Не надо, не надо». Паша лицом ко мне лежит, и вдруг поворачивается спиной и трясётся. Режиссёр кричит: «Стоп, Паша, гениально!» все поняли, что это он заплакал. А он поворачивается, и хохочет, и говорит: «Ну, с показа просил? Вот ты какой, ты Пашку Луспекаева расколол, что в принципе невозможно».

Я говорю: «Это Горький. У него роль транскрипирована таким образом, что главное — ухватить, и всё».

Таким образом он оказался педагогом настоящим, коренным, природным. Я от него очень многое принял. Когда меня спросили, есть ли у меня кумир в актёрском мире, я, естественно, хотел сказать «Паша Луспекаев». Подумал, и сказал: «Да их, пожалуй, двое». — «Да, а кто же это?» «Это Паша Луспекаев и Серёжа Юрский». — «Такие разные?». Я говорю: «В том-то и дело. Один от земли, а второй — интеллектуал. Вот бы мне их объединить».

Реклама

Обсуждение